2 500.00 тг.
3 500.00 тг.
1 275.00 тг.
1 700.00 тг.
2 300.00 тг.
2 000.00 тг.
2 400.00 тг.
350.00 тг.
1 400.00 тг.
6 450.00 тг.

Перекрестки

Перекрестки

В апреле 2015 года в Риддерский историко-краеведческий музей пришла книга из Ванкувера, Канада на английском языке "Перекрестки" о судьбе Гины Димант, польской еврейке, которую маленькой девочкой перед войной судьба с семьёй занесла в Риддер-Лениногорск. Предлагаем вниманию читателей авторский вариант глав о нашем городе на русском языке.

Ольга Медведева-Нату

Независимый исследователь

Ванкувер, Канада

copyright©2014 Olga Medvedeva-Nathoo




 

Неотредактированное свидетельство

Из цикла «Польские евреи в Средней Азии и Казахстане в годы Второй мировой войны»




 

Ниже представлены фрагменты моей книги «Перекрестки. Подлинная история Гины Димант», английское издание которой выйдет в 2015 г. в г. Ванкувер (Канада). Задачу этой книги, и в частности настоящей статьи, я определяла для себя как максимально достоверное восстановление жизни депортированных поляков еврейского происхождения в Казахстане в годы Второй мировой войны. Задача эта осложнялась тем, что находясь на Западном побережье Канады и не имея в настоящее время доступа к казахстанским архивам, я была вынуждена опираться в основном на воспоминания нынешних канадцев, которые провели в Казахстане тяжелые военные годы, а также на собственные архивные изыскания более раннего периода. Очевидно, что поставленная мною цель не была бы достигнута, если бы не исследования казахстанских ученых, интересующихся этой темой. В связи с этим искренне благодарю архивистов и историков, принимавших участие в создании серии бесценных публикаций Материалов международных конференций, Алматы, 2002-2013. Особая благодарность – Директору Историко-краеведческого музея г. Риддер Гульнаре Бакибаевой и специалисту этого музея Елене Путинцевой.

Огненная лава

Гина Димант родилась в Польше в 1926 году. Ее жизнь прошла на пересечении географии, истории и культур разных народов. Вехи этой жизни – Вторая мировая война, беженство, депортация, репатриация, эмиграция, иммиграция… Жизнь на перепутьях отражена в своего рода «перекрестной» структуре книги (и соответственно – статьи): в переплетении частной истории героини и экскурсов в Большую Историю.

1 сентября 1939 г. тринадцатилетняя девочка с Варшавской окраины Хинда Вейгсман – таково было в то время имя Гины Димант – должна была начать учебу в Торгово-экономической гимназии. Однако этот день оказался днем обманутой мечты.

1 сентября 1939 г. в 4.40 утра, за час до рассвета, гитлеровская Германия напала на Польшу. Началась Вторая мировая война, которая перевернула жизнь миллионов людей: взрослых, детей, евреев, немцев, поляков – всех, неожиданно оказавшихся в эпицентре Истории.

Что девочка Гина знала тогда о войне?

О первой мировой говорили в школе, потому что она принесла Польше независимость, но меньше всего рассказывали о фронте, об окопах, о крови, о смерти… А если бы и рассказывали, то счастливой девчонке представить все это было невозможно – до тех пор пока она не услышала страшный гул немецких самолетов над районом Пельцовизна, где она жила, и не увидела, как с неба на землю летят бомбы. А потом – искореженные вагоны, выгоревшие дотла дома, кони с перевернутыми повозками, убитые осколками люди. Война показала свой страшный оскал и совсем рядом – в первый месяц войны погиб дядя Гины. Как обычно, утром пошел на работу – домой не вернулся – немецкая бомба расколола его цех надвое. Как это мгновенное превращение живого человека, весельчака и шутника, в бездыханное, окровавленное тело могло уложиться в голове девочки?! Не могло, но должно было – тогда закончилось ее детство.

Городские власти призвали жителей Пельцовизны перебраться в другие районы Варшавы, подальше от фронта. Перекочевали и Вейгсманы. Их приютили родственники, жившие в еврейском районе Муранов. Но и здесь улицы и площади, парки и дворы насквозь пронзал вой сирен и – люди спешили в убежища. Для евреев таким убежищем была Большая синагога. Там Абрам и Дора Вейгсманы, с дочерьми Гиной и крошечной Линой сидели, прижавшись друг к другу, и считали время до отбоя. Там в Храме Господнем атеисты Вейгсманы (Абрам был убежденным коммунистом) пережидали очередной налет. И Бог призрел, не отказал в помощи.

В те дни Гина очень часто слышала непонятное слово «блицкриг». Следующим новым словом было слово «оккупация».

Варшава капитулировала 28 сентября.

Немцы на мотоциклах, автомобилях, танках, которые напоминали Гине чудовищных черепах, по-хозяйски разъезжали по улицам ее города. Все солдаты казались девочке на одно лицо, точнее – на одну металлическую каску.

Оккупанты издавали приказы. Шквал приказов, следовавших один за другим. Например, о принудительных работах: «все поляки от 18 до 60 лет обязаны нести трудовую повинность…». Это впрямую касалось Абрама Вейгсмана. Однажды он вернулся домой избитый (попал в облаву – гонения на евреев начались с первых дней оккупации) и сказал: «Надо уходить; когда немцы появляются на нашей улице, наш добрейший сосед поляк Краевский всякий раз предлагает нам спрятаться у него во флигеле. Но знаете ли вы такой флигель, в котором могли бы поместиться все евреи Варшавы?»

Действительно, медлить было нельзя – уже шли разговоры, что немцы введут для евреев «знак отличия» – звезду Давида, а в октябре в Петркове Трибунальском было создано первое в Польше гетто.

Вейгсманы собирались как в лихорадке. Плотно закрыли окна, прикрыли старыми простынями мебель и – отдали ключ от квартиры Краевскому с просьбой регулярно поливать цветы.

Больше Гина Пельцовизны не видела.

На восток

С началом Второй мировой войны для подавляющего большинства польских евреев спасение означало восток. Собственно, у западных рубежей Советского Союза для них и начинался Восток и едва ли не Сибирь: пересекалась граница пространства, но и времени, социума, культуры, языка...

Хаос, в котором совершалось бегство на восток, был неописуемый. Воплощением этой неразберихи – и надежды – был варшавский Восточный вокзал. Поезд не мог вместить всех желающих. Толпа брала его штурмом. Откуда ни возьмись, появились немцы. Они безжалостно выбрасывали из вагонов пожитки беженцев. Вейгсманы лишились таким образом всех документов, которые были заложены в тюки с бельем. К тому же немцы глумились над евреями так, что мороз шел по коже. Казалось, они получали от своих зверств огромное удовольствие, все более и более возбуждаясь и от собственной жестокости и от вида растерянной и перепуганной толпы.

Наконец поезд тронулся. Но тогда Гина еще не могла представить себе, что прежней жизни наступил конец.

На нейтральной полосе

Поезд шел до станции Малкиния. Потом на перекладных добирались до нейтральной полосы. Переход из Польши (т. е. теперь с немецкой стороны, хотя язык и не поворачивался так назвать польскую землю) на нейтральную полосу осуществлялся по очереди. Так определили любящие порядок немцы. Очередей было две: одна для поляков, другая – для евреев.

Среди поляков были те, кто хотел повидаться с родственниками в СССР или те из предприимчивых, кто собирался запастись по ту стороны границы мало-мальским товаром, предполагая, что границу могут в скором времени закрыть. В еврейской очереди стояли те, кто спасал свои жизни. Хвост в еврейской очереди был значительно длиннее, чем в польской. И здесь, как и на Восточном вокзале, бесчинствовали немцы. Чтобы уберечь Гину от немецких тумаков, мать втолкнула ее в очередь для поляков. Никто не обратил на это внимания – голубоглазая Гина была не похожа на еврейку. Сунула дочке свое единственное золотое обручальное кольцо на случай, если надо будет выменять его на еду, и сказала: «Жди нас на той стороне». Вот так скупо, хотя, наверное, сходила с ума, оставляя тринадцатилетнюю дочь совершенно одну на пороге полной неизвестности.

К счастью, вскоре семья воссоединилась. До советской границы шли пешком. Месили под ногами грязь вместе с сотнями других беженцев. Пока, в середине ноября, советская граница была открыта. Очень скоро власти въезд беженцам ограничили. А еще чуть позже переход из оккупированной Польши в СССР стал нелегальным.

Однако разрешения на пересечение границы надо было ждать. Под холодным, колким ноябрьским дождем, вымокшие до нитки – прикрыться было нечем – Вейгсманы вместе с другими терпеливо считали дни.

На пятый день стояния на нейтральной полосе беженцам велели собраться в одну кучу. Подъехали красноармейцы: лица мрачные, напряженные, измученные – будто это они стояли пять дней под дождем и снегом.

При переходе советской границы красноармейцы (границу охраняли войска НКВД) записывали данные беженцев. Имени Хинда они не знали. По созвучию записали – Гина.

Подогнали грузовики. Вейгсманов вывезли в местечко Бешенковичи.

В дороге

Во второй половине декабря 1939 г. среди беженцев поползли слухи, что их в Бешенковичах не оставят. И действительно, очень скоро в городке появилось подозрительно много солдатских шинелей – от них все вокруг стало еще более серым.

Беженцев подняли под утро. Заспанных, едва продравших глаза повели на площадь. А дальше – повезли куда-то на грузовиках. Как выяснилось – на железнодорожную станцию. Собственно говоря, это была даже не станция, а какой-то тупик. Либо конвоиры получили приказ провести депортацию по возможности незаметно для местных, либо чтобы на беженцев, а ныне депортированных страху нагнать. Тaм их погрузили в товарные вагоны и повезли в неизвестном направлении. Тогда Вейгсманы не знали, что их увозили от заведомой смерти – гитлеровцы заняли Бешенковичи в июле 1941 г. и расстреляли всех местных евреев.

Причиной депортации так называемых «западников» была озабоченность советских властей тем, что на границе скопилось слишком много чужаков. В официальных секретных документах они назывались «нежелательным» или «социально опасным элементом» – ибо могли стать перебежчиками или распространять чуждую буржуазную идеологию, заражая советский народ «небылицами» о лучшей жизни на Западе. В частности, потому и подлежали вывозу вглубь страны.

Эшелоны с поляками и польскими евреями тянулись бесконечными вереницами.

Вейгсманы ехали долго – считали недели. Новый 1940-ой год встречали в дороге, точнее, это он их встретил в дороге.

Холод в вагоне был нестерпимый. Печки не было. Промерзали до костей, ложились на солому не раздеваясь, грелись, прижимаясь друг к другу, тело к телу – такая своеобразная Вейгсмановская «теплушка». Питанием депортированных не обеспечивали. Доедали то, что удалось взять с собой. Сортира в вагоне не было. По нужде выходили на полустанках. Приседали прямо под вагонами (чтобы, упаси Бог, не отстать от поезда, да и пространство везде было открытым, могло замести снегом – до весны не найти) – расположившиеся вдоль рельсов ровными рядами задницы, розовевшие на фоне снега, смешанного с копотью.

Большие города поезд проскакивал. Где останавливался, на каждой станции виднелась надпись «Кипяток». Поначалу Гина думала, что так называются населенные пункты, но потом, поразмыслив, поняла, что все станции в СССР не могут называться одинаково. Слово «кипяток» запомнилось Гине как первая попытка чтения кириллицы, как первый урок русского языка. Постепенно, уже в пути, русских выражений в словаре Гины все прибывало.

Наконец, приехали в какой-то большой город. Оказалось – в Новосибирск.

Бал для Золушки

Взору горе-путешественников открылось нечто совершенно неописуемое – Новосибирский вокзал. Колоссальное здание. Такой контраст: не неказистые строения, которых пассажиры насмотрелись по дороге, а храм, настоящий храм, который можно было сравнить только с Большой синагогой на улице Тломацкой.

Конвоиры велели выйти из вагонов. Грязных, немытых, голодных – страшное зрелище – провели в вестибюль: высоченный потолок, залитый светом зал и отражающий лампионы мраморный пол… В таком огромном зале поместились бы все жители родной Гининой Пельцовизны, если бы кто-то задумал устроить для них здесь бал. Пассажиров провели в ресторан – в самом деле бал для Золушки: с потолка свисали изумительные люстры; на столах – накрахмаленные белые скатерти с салфетками, хрустальные рюмки, начищенные приборы… Накормили горячим обедом. Бесплатно. Впервые за шесть недель пути.

Ошеломленные, сбитые с толку люди думали, что наконец-то доехали до настоящей изобильной советской жизни. Откуда им было знать, что в вокзальном ресторане их обслуживали по специальному распоряжению советского правительства? Могли ли они подозревать, что это была всего лишь пропагандистская витрина неприглядного заднего двора советского образа жизни, своего рода «постановка» того советского чуда, которое должно было произойти, но почему-то никак не происходило?

А как же тогда неотапливаемый вагон с соломой на полу? И лачуги, и нищета вокруг? Все смешалось, все перевернулось в умах этих измученных людей. Что могли они думать, когда вернулись в поезд и поехали дальше и дальше? Может, что он везет их в цветущий край с молочными реками и кисельными берегами?

«Стальной путь»

Там же, на Новосибирском вокзале, Вейгсманы обнаружили, что вагонов в эшелоне не осталось и половины. Это означало, что постепенно вагоны отцепляли, распределяя пассажиров по городам и весям на всем пути следования.

Но Вейгсманы все еще ждали своей станции назначения.

Ехали стальным путем еще не менее двух суток. На рассвете третьего дня прибыли на место – станция Лениногорск.

Здесь отцепили два вагона. Больше вагонов не осталось. По всей вероятности, это был тупик. Дальше ехать было некуда. Вейгсманы оказались последними.

Искусство читать между строк

Перспектива неожиданного наплыва в небольшой город переселенцев с западных территорий СССР нашла отражение в местной прессе. В газете «Риддерский рабочий» от 18 января 1940 г. в заметке под названием «В Риддер приезжают рабочие Западной Белоруссии» сообщалось: «В Риддер для работы на строительных участках треста «Алтайстрой» на днях прибывают 100 семей и 150 одиночных бывших безработных Западной Белoруссии. В тресте развернулась подготовка к встрече новых кадров. Там, где будут работать будущие строители, подготавливают квартиры с полной обстановкой. В квартирах проводят радио. Партийная организация Промстроя выделила несколько агитаторов, которые по приезде белоруссов будут проводить беседы о Риддере и на другие темы». Ожидаемое пополнение городского населения именуют «бывшими безработными Западной Белoруссии», видимо, подразумевая, что в их небольшом, но промышленном городе работа найдется для каждого. Те, кто должен был со дня на день прибыть, были евреями, о чем в заметке стыдливо не упоминалось. Именно так, переплетая правду с неправдой, и работала советская пресса. Искусство читать между строк было единственным ключом, с помощью которого открывался доступ хотя бы к частичной информации.

Вейгсманы также прибыли в город во второй половине января. В Главном архиве Восточно-Казахстанской области сохранился один-единственный документ, относящийся к периоду до нападения на СССР фашистской Германии, т. е. до июня 1941 г., где беженцы выделены в отдельную категорию. Это – «Список польских перебежчиков, прибывших с территории бывшей Польши, занятой Германией, находящихся в Восточно-Казахстанской области, г. Лениногорск». Известно, что в Списке числилось 66 человек, все мужчины, все евреи. Фамилии узнать не удалось, так как архивы с трудом расстаются с копиями документов либо по причине их засекреченности, если они проходят по линии НКВД, либо по все еще советской привычке «лучше отказать, чем разрешить».

Обратим внимание: беженцы из Польши в Списке называются «перебежчиками», т. е. изменниками, предателями. Любопытно, что в том же Списке в графе «За что осужден или выслан» было указано – «беженец». Так все-таки перебежчики или беженцы?

Одни и те же лица, в зависимости от состояния польско-советских отношений на том или ином этапе в период с 1939 по 1946 гг., т. е. с начала Второй мировой войны и до возвращения поляков на родину, перемещались из одной категории в другую. То они именовались административно-высланными (первоначально сюда входили, в частности, служащие польского государственного аппарата, бывшие чины Польской Армии, крупная буржуазия, деятели буржуазно-националистических партий; среди евреев – члены сионистских партий), то просто депортированными, то выселенцами, то спецпереселенцами. В документах встречаются еще наименования: спецпереселенцы-беженцы, репрессированные (чаще всего за «контреволюционную деятельность» по статье 58 Уголовного Кодекса), то амнистированные, то «польграждане», то «бывшие польские граждане», а после начала Великой Отечественной Войны чаще всего - попросту эвакуированные.

Какой уж тут, при таком разнообразии «терминологии», мог быть порядок! Чиновники НКВД, при всей их несомненной бдительности, сами путались в ими же придуманной классификации.

Вейгсманы скорее всего фигурировали именно в названном Списке перебежчиков. Здесь все сходится: и приезд семьи в город во второй половине января 1940 г. и то, что в списке названы 66 человек (как раз пассажиры двух вагонов, отцепленных на станции Лениногорск; все евреи). Правда, сказано, что среди «перебежчиков» все мужчины, а в вагонах, доехавших до Лениногорска, хотя мужчин и было подавляющее большинство, была также одна семья – как раз Вейгсманы. Так или иначе, другого «десанта» поляков в городе до начала войны Германии с СССР не было. Не исключено также, что те, о ком шла речь в газетной заметке и в Списке, были одними и теми же людьми, только по какой-то причине до станции Лениногорск «безработных из Западной Белоруссии» доехало меньшее число – видимо, были высажены раньше, в других городах, более нуждавшихся в рабочей силе…

Конец «тюрьмы на колесах»

Итак, в конце января 1940 г. Вейгсманы высадились на заснеженной платформе станции Лениногорск.

Еще не рассвело. Все приезды депортированных происходили до рассвета – в этом была какая-то закономерность. От того что их всегда будили среди ночи и приказывали куда-то перегружаться, они не до конца понимали, куда их гонят. Одиночкам велели собраться в отдельную группу. Семейным – во вторую. Последнюю составляла сбившаяся в кучку семья Вейгсманов. Довольно быстро прошли проверку по эшелонным спискам. Думали, что приехали в конечный пункт. Вздохнули с облегчением: наконец-то, добрались. Но не тут-то было. Выяснилось, что одиночек оставят в городе, а Вейгсманов повезут дальше. У станции уже стоял допотопный грузовик. Погрузились. По накатанной в снегу колее дотащились до так называемого Второго района, что располагался в 18 километрах от станции.

Улица была одна-единственная, застроенная длинными деревянными бараками. Ни тротуара, ни мостовой. Просто дорога, по краям которой утрамбован снег. Белым-бело – вот и все.

Вейгсманов подвезли к одному из таких строений. Там, в семейном бараке, для них было «забронировано» место. Барак делили несколько семей, как оказалось, восемь. Одну комнату от другой отделяла фанерная перегородка, а то и занавеска, болтавшаяся на веревке. Туалет, вечное слабое звено советского социализма, был за бараком, на улице, сколоченная кое-как будка, зиявшая щелями.

В сени высыпали соседи. Из любопытства? Но показались вполне доброжелательными. Познакомились. Ни поляков, ни польских евреев среди них не было.

Первое, что Вейгсманы попытались узнать – это новый адрес. Хотели немедленно сообщить его родным в Польшу, теперь такую недосягаемую, такую далекую.

Новый адрес

Соседи Вейгсманов просветили: Казахская ССР,

Восточно-Казахстанская область, город Риддер, Второй поселок.

Без улицы и номера дома. Сказали: «Нет нужды: тут у нас все наперечет».

О том, что представляла собой Восточно-Казахстанская область, о городе Риддере Вейгсманы, конечно, ни сном ни духом не ведали. Ни о царском горном советнике Филиппе Риддере, открывшем богатейшее месторождение металлических руд на горных склонах Западного Алтая, ни о руднике, ни об обогатительном заводе, ни и том, что богатство это никак не отражалось на благосостоянии работников.

И после революции 1917 г., уже при Советской власти, жизнь здесь не стала краше. Наблюдатели писали: «Рабочий поселок производит самое жалкое впечатление. Грязь, нищета, убожество жизни и запустение в жалких лачугах и хибарах рабочих рудников».

В 30-е годы, и особенно в связи с визитом сюда в 1934 г. С. М. Кирова, небольшой рудничный поселок Риддер в срочном порядке преобразовали в город и относительно благоустроили.

А пристанище Вейгсманов – Второй район? Это название “носил (и носит до сих пор) рабочий поселок в пригороде Риддера. (…) поселок был основан в период строительства в Риддере каскада из трех ГЭС на горных реках в 1933-38 гг. Из Второго района уходила дорога в горы, где на отметке 1680 метров создавалась уникальная, единственная в то время в мире выскогорная каменно-набросная плотина. Оттуда вода с большой силой спускалась по деривационному деревянному (!) трубопроводу диаметром около 3 метров и длиной до 7 км (…). Строительство велось в основном силами административно-ссыльных и спецпереселенцев. Но, поскольку проект был действительно уникальным и передовым в мировом масштабе, партийное руководство треста «Ульбастрой» уделяло большое внимание «соцкультбыту». В поселке Второго района были построены относительно комфортные жилые бараки, клуб, спортивные площадки, библиотека, медпункт. После окончания строительства каскада ГЭС в 1938-39 гг. большая часть спецпереселенцев была этапирована на другие стройки, в бараки стали заселять обычных жителей».

Без границ – пространство и время

Сколь бы впечатляющим ни был размах промышленного строительства во Втором районе, здешний «соцкультбыт» казался варшавянам Вейгсманам убогим. Однако природа поражала великолепием. Величественные горы с заснеженными вершинами, упиравшимися в небо и выглядевшими при лунном свете мифическими гигантами. Полноводные реки.

Рудный Алтай – край суровый. Зима, без оттепелей, длится девять месяцев. Бураны, метели, когда от яркого искристого снега и резкого, завывающего ветра из глаз льются слезы. Но в солнечную спокойную погоду – сказочная красота. Сугробы – словно огромные снежные шапки. Деревья – как в царстве «Снежной королевы». И скрип, этот незабываемый скрип сухого снега под ногами… И абсолютная белизна.

Потом короткая весна, дожди на дорогах – хлябь, грязное месиво. А горы, будто рукодельный ковер, сотканный замечательными мастерицами, – в цветах.

Лето, которого так ждали, проходило быстро, можно сказать, проносилось, как мгновение. И снова – тяжелая зима.

Разве покидая Варшаву в ноябре 1939 г., Вейгсманы представляли себе, куда их закружит, занесет военная вьюга? Перед глазами все еще стояла, хотя и постепенно увядающая, золотая варшавская осень, солнечная, теплая…

Таково было пространство Вейгсманов, их «постоянное место жительства» – в такой формулировке оно фигурировало в советских документах.

А время? Это как раз самый сложный вопрос.

Как долго им предстояло здесь находиться? Год? Десять лет? До конца дней?

Оказалось, шесть с лишним лет: с января 1940-го до мая 1946-го. В историческом масштабе и даже в масштабе одной человеческой жизни – это время не «бессрочно». Но когда срок не определен, тогда и год растягивается в бесконечность.

«Бывшие польские граждане»

Польских документов, тех, что остались у Вейгсманов после бесчинств немцев на Восточном вокзале, их лишили еще в Бешенковичах, вскоре после перехода границы. Взамен выдали советские. До них доходили разговоры, что некоторые поляки и польские евреи, те, что были насильно вывезены Красной Армией в сентябре 1939 г. с аннексированных территорий, свои документы не отдавали ни при каких условиях и отказывались принимать советское гражданство даже под угрозой тюрьмы и лагерей — «за неподчинение властям». Но у евреев-беженцев, спасавшихся от гитлеровской чумы и добровольно перешедших границу, выбора не было.

Интересно, что вступление поляков в советское гражданство было не результатом того или иного разового решения властей, а процессом. Вот как это выглядело в самом кратком обозначении отдельных этапов. В 1941 г., после нападения Германии на СССР и подписания польско-советского соглашения о совместной борьбе против фашизма, «бывшим польским гражданам» польское гражданство вернули. Весной 1942 г., в виду ухудшения советско-польских отношений, поляков польского подданства лишили вновь. С польскими евреями дело обстояло еще сложнее: достаточно сказать, что в 1944 г., в период «паспортизации» их принудили перейти в советское гражданство. А уже 6 июля 1945 г., по соглашению с Временным Правительством Национального Единства Польской Республики, было зафиксировано право на выход из советского гражданства лиц, состоявших в польском гражданстве до 17 сентября 1939 г.

Восстановить, каков именно в разные периоды был гражданский статус Абрама и Доры Вейгсманов, не представляется возможным. А статус Гины? Как все советские граждане, она должна была в 16 лет, т. е. в январе 1942 г. получить паспорт. Однако не получила. Не была взята на учет? Каким-то образом НКВД прозевало одну польско-еврейскую душу.

Пестрый люд

Польско-еврейская семья беженцев-«перебежчиков»-депортированных во Втором районе, как уже было сказано, была одна. Но кроме них, кого здесь только не было! Укоренившиеся русские – потомки рекрутов, возможно, даже18 века; сыновья и внуки ссыльных, в том числе политических, еще с царских времен; советские ссыльные, раскулаченные; спецпереселенцы 30-х годов: украинцы, советские поляки из приграничных с Польшей регионов Украинской ССР, чуть позже появились немцы Поволжья, кавказцы, крымские татары, а также люди разных национальностей, эвакуированные с оккупированных гитлеровцами территорий, которые проходили по постановлению «О порядке вывоза людских контингентов и ценного имущества».

Как ни странно, коренных жителей – казахов во Втором районе было не очень много. Несмотря ни на какие директивы партии, касающиеся «коренизации лиц казахской национальности», а также привлечения их к работе в промышленности – такова была советская национальная политика примерно до середины 30-х годов – казахам удавалось жить где-то в отдалении своей традиционной (кочевой) жизнью. Поблизости – никакой экзотики, ничего такого, с чем у иностранцев обычно ассоциируется Казахстан, не было и в помине. Впрочем, Казахстан так велик и так многообразен, что это вовсе не удивительно. Только Вейгсманы тогда этого не знали – дивились: «Надо же, Казахстан, а казахов почти не видно». Когда же натыкалась на туземцев с широкоскулыми лицами и раскосыми глазами, не могли сдержаться, пялились на них с любопытством. А те точно так пялились на них. Местные, кто знал казахов ближе, рассказывали Вейгсманам, что тех, в свою очередь, поражали еврейские, как они говорили, «круглые, как у коров», глаза. Так вот и рассматривали друг друга с нескрываемым любопытством.

Вавилонская башня

В бараке в каждой комнате звучала иная речь. Языком общения был, конечно, русский. Польские пришельцы овладевали им на ходу. Друг с другом Вейгсманы-старшие говорили на идише. С дочками – на польском, но в присутствии посторонних – всегда на русском. Опасались, что их заподозрят в том, что они что-то скрывают. Но вопреки всем усилиям властей, сеявшим страх и подозрительность, с соседями у Вейгсманов установились хорошие отношения.

Представители органов проводили среди местных разъяснительную работу относительно повышения бдительности в общении с пришельцами. В директивных письмах из центра на места с грифом «Строго секретно» говорилось о враждебно настроенных переселенцах, ведущих антисоветские разговоры, о необходимости пресекать всяческие выпады с их стороны, чтобы не допустить растления остального населения. Однако соседи, сами, нахлебавшись от советской власти беды, кажется, пропускали эти разъяснения мимо ушей. Органы следили и за поведением чужаков на работе и в быту. Вейгсманы не могли быть исключением. Однако озабоченные тем, как выжить, они слежки будто и не замечали.

Одно только знали твердо и «бывшие варшавяне» и их соседи: хочешь жить – держи язык за зубами. Даже если владеешь не одним языком, а тремя.

Заводской гудок

По приезде на место ссылки надо было «трудоустроиться». Работа, конечно, физическая — если не на руднике, то на лесозаводе. Едва ли не единственным обязательством, которое по отношению к депортированным брало на себя государство, была их транспортировка на место поселения. Их трудоустройством власти были не особенно забочены. Хотя в некоторых официальных документах подчеркивалось, что переселенцы пользуются правом устройства на работу, в других решительно отмечалось, что таким правом они не пользуются. Власти знали, что депортированные найдут работу сами – голод заставит.

Абрам устроился на лесопильный завод.

По утрам Второй район будил заводской гудок.

Зимой добраться на работу было настоящим испытанием. За ночь наносило столько снега, что из барака не выйдешь. Мужчины вставали рано, выбирались через дымоход на крышу, спрыгивали на сугроб и расчищали проход так, чтобы можно было открыть дверь. На рассвете не раз разносился клич жильцов: «Абрам, пошли барак откапывать!» А жена и дочь специальным скребком счищали лед с окон, иначе в комнате было темно, как в гробу.

Нередко снегопад сопровождался таким ветром, что сносило с ног и приходилось держаться друг за друга, чтобы не унесло.

Помогала выжить соседская солидарность. Например, у Абрама Вейгсмана и соседа, русского ссыльного, были одни валенки на двоих. Когда сосед возвращался с работы, его жена просушивала, насколько это было возможно, валенки и приносила их Абраму. А потом поджидала соседа в дверях, чтобы взять у него валенки и отдать мужу. Слава Богу, соседи работали в разные смены.

Работу не отменяли и в 35 градусов мороза. Выходили на «вахту» даже больные – так боялись совершить прогул, а врача, который бы мог выписать бюллетень, видели хорошо если пару раз в год.

Депортированный Вейгсман, как и все в районе, работал с 7 утра до 7 вечера. Уходил затемно, возвращался затемно. Рабочим полагался перерыв – 15 минут. Однажды в перерыв Абрам заснул. Его могли «привлечь к ответственности», что, вероятнее всего, означало бы суд и лагерь, а может, и лагерь без суда, ведь поляков постоянно подозревали в саботаже. И опять русский друг спас – поднял Абрама. Обошлось даже без штрафа.

Сколько весит кирпич?

Через пару дней после приезда и четырнадцатилетняя Гина вышла на работу. Ей определили место на кирпичном заводе. Надо было вынимать из машины одновременно четыре кирпича, в блоке по два и, соответственно, по два в руку. В ее девичьи руки они просто не помещались. Кирпичи были мокрые, тяжеленные, каждый, наверное, килограмма по три. Гина так и присела под их грузом. А кирпичи вываливались из машины один за другим, набралась уже целая груда. Рабочие поняли, что толку от «этой польской принцессы» будет мало – застопорит работу, а им придется отвечать перед начальством за чужие грехи. Так ее, «неумеху», перевели в сарай, который именовался сушильным цехом. Здесь надо было разделять кирпичи, пока сырые, и складывать их на поддон. Гина надрывалась на этой работе несколько месяцев.

Потом ее пожалели, перевели на лесозавод. Здесь работа тоже была не из легких: мужчины пропускали бревна через резак, из которого выходили доски. Надо было быстро оттащить доски от резака, так как за одной доской уже шла следующая. Четыре девушки едва справлялись, а мужчины подгоняли их, покрикивали – хоть плачь.

Гина проработала на лесозаводе почти три года.

«Нам песня строить и жить помогает»

В официальных документах того времени значилось: «Местные органы власти не берут на себя никаких материальных обязательств в устройстве переселенцев»; «землянки строят сами, расселяются за свои средства».

Комната, выделенная Вейгсманам в семейном бараке, была малюсенькая, в ней стояли две железные кровати. На одной спали родители, на другой – сестры. С обстановкой помогли отзывчивые люди, такие же как они, не имевшие ни кола ни двора. Лавку сколотил сам Абрам. На ней стояло ведро с чистой водой, а под ней – помойное. Воду приносили с улицы, из водокачки. А когда водокачка замерзала, топили воду из снега.

Еще одной проблемой, особенно зимой, была гигиена. Правда, во Втором районе была баня, но мать семейства предпочитала, чтобы все мылись дома. Перед банным днем протапливали комнату как могли. Абрам ведь работал на лесозаводе – может быть, проносил щепки под телогрейкой… Хотя после 1941 г. это каралось по законам военного времени. Но наверное, все-таки проносил. И никто на него не донес.

В условиях «острой нехватки всего» не было ни мыла, ни других предметов гигиены. Это подтверждает Постановление Исполкома горсовета депутатов трудящихся и бюро Лениногорского горкома Коммунистической партии /большевиков/ Казахстана от 28 января 1942 г. «О состоянии бытового и санитарного обслуживания трудящихся города и эвакуированного населения»: «…На берегу реки Быструха, протекающей по городу, образовали свалку навоза… У здания комбината «Алтайполиметалл» и треста «Алтайстрой» образовалось много нечистот, вся прилегающая площадка загрязнена… Источники питьевых вод – колодцы, реки и водопровод загрязняются нечистотами… Бани… загрязнены…». «Начальники» по результатам обследования постановили: «Для удовлетворения нужд… населения в мыле… организовать производство хозяйственного мыла из имеющегося сырья в районе…». Насколько известно, этим имеющимся сырьем был жир собак, отловленных и удушенных так называемыми живодерами…

Так или иначе, но вши, которые сплошь и рядом вступали с жителями Второго поселка в весьма интимные отношения, Вейгсманов обошли стороной.

Одежды и обуви подходящей климату не было.

Гина мечтала о валенках. Ходила в туфлях, в которых приехала из Варшавы и которые разваливались на глазах, потому что всегда были насквозь мокрые. Однажды, чтобы их просушить, Гина поставила их к печке и они сгорели. Среди зимы осталась в прямом смысле босиком. Если бы не русская подружка, жившая по соседству, которая поделилась ботинками, не известно, чем бы дело закончилось.

Младшую сестру Гины отец носил в детский сад в одеяле. А там воспитательница разрешала ей сидеть на теплой печке, пока варился суп, чтобы не замерзла их самая маленькая и слабенькая воспитанница.

Однако что касается алтайской зимы, то выстоять помогла не печка – песня. Зимними вечерами, когда мороз был уж совсем нестерпимым и страшно было лечь в постель, чтобы не замерзнуть на смерть, Вейгсманы ходили кругами по комнате, друг за другом, «паровозиком»: отец с младшей дочерью на руках, затем мать, а Гина замыкала процессию и – пели, пели песни еврейские, польские, русские, советские…

«Кто не работает, тот не ест»

Плакаты с этим лозунгом висели во Втором районе на каждом шагу. Советским атеистам было невдомек, что Ленин в своей статье цитировал Библию.

Вейгсманы голодали, как голодали подавляющее большинство жителей Восточного Казахстана и других районов СССР.

Чтобы спастись от голода, люди заводили собственные огороды. Хотя из документов известно, что полякам в огородах часто отказывали. Когда люди начинали пухнуть от недоедания, власти разрешали иметь одну корову или до пяти коз. Как ни парадоксально, в колхозах и совхозах, которые должны были быть народными житницами, положение с продовольствием было вообще катастрофическим.

Дора Вейгсман нигде не служила. Ее работа заключалась в добыче пропитания, так сказать, в организации «самоснабжения». Иначе говоря, ее работой было дать семье выжить. Уроки выживания она брала у местных. У них научилась использовать в пищу черемшу. Дождавшись весны, ее собирали в лесах на склонах гор. Нельзя было не поражаться людской изобретательности: из черемши варили суп, солили ее на зиму, даже пекли из нее лепешки. Черемша спасала их от цинги. Из нее местные научили Дору делать и настойку, которая якобы лечила от всех болезней. Осенью как-то умудрялись запастись картошкой, которая зимой промерзала насквозь. Чаще всего ее ели печеной, а точнее, размороженной – просто клали на печку и держали, пока не оттает.

На праздник детям в детском саду выдавали конфету, так называемую подушечку, в красные полоски. Поскольку в семье Вейгсманов существовало железное правило, от которого никто, независимо от возраста, не мог уклоняться: делиться всем немногим, что имели, – сестренка Гины принесла подушечку домой, зажав ее в кулачке. Подушечка растаяла и делиться было нечем. Пришлось слизать ее с ладошки.

Предприимчивость Доры достигла пика, когда она заработала шитьем и латанием достаточно средств, чтобы приобрести теленка. Это Манька помогла Вейгсманам выжить.

Но главное, что осталось в памяти Гины от Лениногорска, это не то, что именно Вейгсманы там ели, а то, как страшно они там голодали. Если бы Гина вела дневник, то чаще всего там встречались бы два слова: холод и голод – о чем бы не шла речь, эти понятия замыкали бы и скрепляли каждую тему. И еще один вопрос, который не шел у Гины из ума: «Кто не работает, тот не ест, а кто работает, тот тоже не ест? И что об этом сказано в знаменитой статье Владимира Ильича Ленина?». Но этот вопрос Гина не решилась бы доверить даже бумаге.

На отшибе

Многие депортированные считали, что для того, чтобы выжить, надо все время перемещаться. И перемещались всеми правдами и неправдами. Дора Вейгсман же настаивала, что надо сидеть на одном месте и не попадаться властям на глаза. И она оказалась права. До Вейгсманов, во Втором районе, власти не добрались.

И Абрам, при всем своем идеализме и решительности, понимал, что отвагу здесь проявлять ни к чему. Здесь никто не знал о его польском коммунистическом прошлом. Кому было демонстрировать свою доблесть? Ссыльным, раскулаченным, так жестоко пострадавшими от большевиков? Быть на отшибе, затаиться Вейгсманам оказалось на руку.

«Все для фронта – все для победы»

Работая на лесозаводе, Гина пополнила свой словарь советских понятий: политпросвет, ударники, профнизовка и т. п. Освоение терминологи не было просто упражнением в русском языке – Гина волей-неволей встраивалась в советскую жизнь. В мае 1941 г. она вступила в Профессиональный Союз рабочих промышленного строительства Урала и Западной Сибири. И как почти все ее действия в годы жизни в Советском Союзе это было отнюдь не результатом выбора, а результатом необходимости – членство в профсоюзе было обязательным.

Голод, холод и страх, испытанный до начала Великой Отечественной войны не шел ни в какое сравнение с тем, что люди испытывали после нападения гитлеровцев на СССР. Зима стала как-будто еще холоднее. Голод – нестерпимее. Труд – тяжелее. А тревога заполняла все их существование.

О том, что началась война, Абрам Вейгсман узнал на работе из хрипящего репродуктора. Первая мысль, которая пронзилаего, была мысль о родных, что остались в Польше. Из Варшавы писем не получали, но их ждали. Теперь же и надежды не было. Теперь только память была той нитью, которая связывала Вейгсманов с родиной.

Вейгсманы уходили от войны, а она наступала им на пятки.

С началом войны жизнь в Лениногорске стала еще более напряженной. Из города ушли на фронт тысячи мужчин. Женщины, выбиваясь из сил, заменяли мужчин даже на самом тяжелом производстве.

Война принесла серьезные изменения в жизнь депортированных поляков. Новая историческая ситуация: быстрое продвижение гитлеровских войск по территории СССР и обретение общей цели –уничтожения фашизма, – вынудила Польшу и СССР пойти на переговоры. Уже 30 июля 1941 г. между польским эмиграционным правительством и Советским Союзом было подписано соглашение и издан акт об амнистии поляков, репрессированных по обвинению в контреволюционной агитации, шпионаже и т. п. Польских граждан в одночасье объявили «амнистированными».

В местах компактного проживания поляков были открыты Польские представительства (делегатуры). Лениногорск к таким местам компактного проживания не относился. Вообще в Восточном Казахстане, согласно секретной Справке НКВД Казахской ССР от 28 января 1942 г. было зарегистрировано 454 поляка. Малое число по сравнению, например, с Семипалатинской областью (которая с 1939 г. была выделена из Восточно-Казахстанской области в самостоятельную административную единицу), где состояли на учете 9 тысяч человек, или с Южным Казахстаном, где число поляков доходило без малого до 26 тысяч.

14 августа 1941 г. было подписано соглашение о формировании на территории СССР Польской Армии на Востоке (известной как Армия генерала Андерса) для совместных военных действий против фашистской Германии. Поляки потянулись в места формирования Армии. Набор к Андерсу был ограничен, попасть в определенную советским правительством квоту евреям было особенно трудно. В документах в таких случаях отмечалось: «Не принят как еврей».

В апреле 1943 г., в частности в связи с созданием Комиссии по расследованию преступлений в Катыни, СССР и польское эмиграционное правительство разрывают дипломатические отношения. И в то же время на фоне этого кризиса в Советском Союзе создается Союз Польских Патриотов, прокоммунистическая организация, ставившая своей задачей борьбу с немецкими оккупантами, а также подготовку поляков, которые после победы над фашизмом вернутся на родину, как «горячие поборники идеи национального единства, идеи народной демократии, великой идеи братства и дружбы с народами Советского Союза».

Важнейшей задачей Союза Польских Патриотов была мобилизация оставшихся в СССР после выхода Армии Андерса польских граждан в Польскую Армию. Как писали в прессе в конце войны, «Польская Армия в боевом содружестве с Красной Армией показала образцы героизма в боях за освобождение Варшавы и польского Побережья, в штурме столицы германского фашизма Берлина. В военной присяге бойцы Первой Польской Армии в СССР клялись быть верными боевому союзу Польши и СССР. Эта клятва скрепилась кровью, пролитой на полях сражений на славном пути, пройденном польским солдатом бок о бок с героической Красной Армией».

Абрам Вейгсман не был мобилизован и добровольцем в армию не пошел. Решил, что если не призовут, по своей воле жену и детей не оставит.

Между тем в тылу, на трудовом фронте, полным ходом разворачивалось патриотическое движение, изучались и осуществлялись приказы Наркома Обороны Сталина. Все резолюции принимались рабочими солидарно, независимо от того, насколько они были реалистичны, даже если ими предусматривалось перевыполнение плана в тысячи и более раз.

Отличить подлинное от деланного, истинный патриотизм от игры по советским правилам в атмосфере отрешенности от реальности, в мире социалистических иллюзий юной рабочей Гине Вейгсман, не имевшей другого жизненного опыта, было невозможно. Впрочем, может, и неверно сказано: «в атмосфере отрешенности от реальности». Реальная существовала. И это была голодная реальность.

Письмо товарищу Сталину

С ухудшением условий жизни населения в военные годы, уменьшался и запас человеческого терпения. И терпимости. Наплыв в Лениногорск эвакуированных и беженцев с оккупированных фашистами советских территорий, среди которых было большое число евреев, вызвал, наряду с проявлениями симпатии, недовольство местных. Расселить, обеспечить работой, прокормить огромное количество «чужаков», внезапно нахлынувших в город, было, безусловно, тяжело. И не все были готовы с этим мириться.

В Лениногорск война пришла также с ранеными красноармейцами, поступавшими в городской госпиталь на лечение. Именно с их появлением в городе пошли антисемитские выходки и отнюдь не единичные. То ли инвалиды таким образом изливали свою горечь по поводу изуродованных жизней, то ли так проявлялась «заработанная» на фронте ожесточенность, то ли отношение к евреям фашистов оказалось заразной болезнью, против которой у некоторых советских солдат не было «прививки», но антисемитизм в Лениногорске приобрел масштаб эпидемии. До такой степени, что властям пришлось принимать на сей счет официальные решения. Вот фрагменты Постановления бюро Восточно-Казахстанского обкома Коммунистической партии /большевиков/ Казахстана от 30 сентября 1942 г.: «… Усилить партийно-политическую работу среди населения и в ближайшие дни напомнить всем коммунистам указание тов. Сталина о том, что «антисемитизм опасен для трудящихся, как ложная тропинка, сбивающая их с правильного пути и приводящая их в джунгли. Поэтому коммунисты как последовательные интернационалисты не могут не быть непримиримыми и заклятыми врагами антисемитизма. В СССР строжайше преследуется антисемтизм как явление глубоко враждебное советскому строю. Активные антисемиты караются по законам СССР смертной казнью». Далее рекомендовались более мягкие меры с целью пресечения попыток разжигания антисемитизма: «… Шире практиковать проведение лекций… о ленинско-сталинской национальной политике, о великом содружестве народов Советского Союза…».

Вопрос, однако, заключается в том, насколько эти рекомендации осуществлялись. Вот документ, который отчасти дает ответ на этот вопрос.

Григорий Сорокин, восьмиклассник из Лениногорска, пишет 29 ноября 1942 г. письмо:

«Москва, Кремль. Тов. Сталину

Дорогой Иосиф Виссарионович!

Мой пионерский долг обязывает меня сообщить Вам о тех безобразиях, которые творятся здесь, в г. Лениногорске (Риддер).

Еврей – неполноценный гражданин. По улице пройти нельзя – раздаются возгласы: «Вот идет жид» или «Бей жидов – спасай Россию!» В кино идти не можешь, а если пойдешь, будешь избит. Заявления, которые подавались в Городской комитет Коммунистической партии (большевиков) Казахстана остаются без действий. Я прошу Вас, дорогой вождь, принять какие-нибудь меры, ведь дальше продолжаться так не может. Желаю Вам здоровья и сил для дальнейшей Вашей жизни, потому что она нужна народам Советского Союза. Да здравствует Великая дружба советского народа».

Письмо это обнаружено научным сотрудником областного Этнографического музея г. Усть-Каменогорска Н. Крутовой в Государственном Архиве Восточно-Казахстанской области. Не в Кремлевском, не в Московском, а в Казахстанском. Значит, до адресата оно не дошло, было изъято бдительными НКВД-шниками.

Как и многие другие евреи, Гина испытывала чувства, подобные тем, что волновали мальчишку из Лениногорска. К счастью, однако, она видела от русских людей и очень много хорошего – не раз они делились с ней последним.

Правда песни

Наконец, большая удача: Гину приняли на работу в клуб. В конце 1943 г. в Лениногорске повсеместно проходил набор в Трудовую армию. Была призвана и работавшая в клубе кассирша. На ее место временно взяли Гину. Теперь она могла смотреть фильмы, да еще помогать родителям прокормиться.

Нельзя сказать, что в Лениногорске, кроме кино, не было никакой культурной жизни. Досуг организовывали для себя и сами ссыльные, и эвакуированные. В газете «Риддерский рабочий» от 12 марта 1940 г. была опубликована заметка «Еврейский драмкружок»: «На днях при клубе Жилстроя организован Еврейский драматический кружок. В него записалось 23 рабочих и работниц строителей, недавно прибывших из Западной Белоруссии. Сейчас кружок готовит к постановке водевиль «Доктор», автором которого является классик еврейской литературы Шолом Алейхем. (…) Одновременно готовится концертное отделение, в репертуаре которого народные песни, декламации и т. д.»

Этот кружок состоял как раз из тех, кто прибыл в город совсем недавно – в январе 1940-го. Люди, пересаженные на новую почву, как могли «ухаживали» за своими корнями.

Но все эти мероприятия происходили в Лениногорске, а не во Втором районе, т. е. для Гины по вечерам они были вне досягаемости. Клуб же Второго района был близко. Да и разве можно было сравнить любительские постановки с настоящим кино, которое крутили в клубе: хотя бы «Два бойца» о мужской солдатской дружбе или «Свинарка и пастух» о любви русской колхозницы и пастуха из горного дагестанского аула, чувства которых побеждают несмотря на неимоверные трудности.

Кто тогда замечал идеологическую подоплеку этих фильмов о силе русского оружия и непобедимости дружбы народов? Кто обращал внимание на то, что черно-белой была не только пленка, но и вся запечатленная на ней жизнь? Кто вообще замечал подобные нюансы, если душа пела вместе с поющими героями и сердце билось в одном ритме с сердцами влюбленных персонажей? Гина не знала, как назвать то состояние, которое охватывало ее во время этих киносеансов. Наверное, это было предвкушение любви. В 1944-ом ей уже исполнилось 18 лет.

Но главное – работа в кино сделала Гину кормилицей семьи. А было дело так: на фильмы в клуб стекались люди со всей округи. Мест в зале не хватало. Чтобы наверняка попасть в кино, которое было столь желанным развлечением, зрители «подкупали» юную кассиршу –приносили с собой и протягивали в окошечко кто пару картофелин, кто яйцо, кто стакан муки. Гина дары принимала. Знала, что дома хоть шаром покати, ни даже крошки хлебной.

Однако этой красивой целлулоидно-иллюзорной жизни пришел конец – из Трудармии вернулась прежняя кассирша и заняла свое место в клубе. Теперь картофелину в окошечко протягивали ей…

Трясина

Гина искала новую работу, если не интересную, то хотя бы сносную – поиски ни к чему не привели. Ей хотелось учиться – не было никакой возможности. Тянуло в большой город – какой-то, неопределенный – советских городов она не знала – и когда пыталась представить его себе, перед глазами вставали картины… Варшавы. Ее девичья душа рвалась к чему-то высокому и прекрасному. Но мечты оставались нереализованными. Гине казалось, что она отбывает во Втором районе длительный срок за преступление, которого не совершала. В какой-то мрачный момент она стала отождествлять со своей жизнью незамерзающее торфяное болото Второго района, которое не только ссыльные, но и местные обходили стороной, потому что оно время от времени поглощало людей в свое мрачное царство. «Трясина, — думала она. – Затянет – не выберусь».

Наверное, болото отомстило ей за такие мысли. Она заболела малярией: с тяжелейшими приступами, лихорадкой и бредом. Родители были в отчаянии – врача не дождешься, медикаментов – днем с огнем не сыщешь. Дора лечила дочь подручными средствами, но облегчения это лечение не приносило. Отец беспомощно повторял: «Мешкать нельзя. Прозеваем дочку». На выручку пришла соседка, чудесная женщина, разыскала доктора и добилась, чтобы Гину поместили в больницу. «Девчонка умрет – под суд отдам!», – грозила она врачу. И тот испугался, а может, сжалился, прислал бричку и Гину отвезли в больницу. Там она впала в забытье. Когда очнулась, почувствовала, что в палате тепло. Такого чувства комфорта она не испытывала несколько лет.

Болезни во время войны – особая тема. Из-за недоедания и отсутствия гигиены зараза распространяласъ молниеносно и беспощадно уносила жизни.

В больнице Гину подлечили. Приступы лихорадки прекратились, но ощущение того, что в Лениногорске она задыхается, осталось.

Рабочие колонны

В один из моментов отчаяния Гина услышала о том, что девушек вербуют в армию. В военкомате заполнила анкету, а на следующий день пришла справиться, куда и когда являться. Гину ждало огромное разочарование: ей отказали. Ломала голову, отчего, почему. Переживала. В Трудармию мобилизовывали советских граждан, часто тех, кого по «политико-моральным соображениям» отсеяли при призыве в Красную Армию. Ссыльных поляков и польских евреев в Трудармию брали и в большом числе. Не только призывали, но и принуждали. Прежде всего тех, кто по разным причинам не попал в Армию Андерса и отказался вступить в другую Польскую Армию, создававшуюся в СССР. О том, что вербовали-то, оказывается, не в Красную, а в Трудовую Армию, Гина узнала позже, когда «из армии» до срока стали возвращаться тяжело больные, оттрубившие год на руднике. Может быть, Гину Господь уберег. Попала бы на рудник – могла и не вернуться целой и невредимой. Ведь в этой богатой золотом земле навсегда оставались даже те, кто был и постарше и покрепче.

Яблоко из Семипалатинска

В один прекрасный день Гина прослышала, что в Семипалатинске при региональном отделении Союза Польских Патриотов открыли базу, на которой можно было получить так называемые американские дары, присланные в качестве благотворительной помощи или, как тогда говорили, «благогрузы», страждущим полякам. (21 мая 1943 г. было издано правительственное постановление «Об улучшении материальной помощи полякам, эвакуированным из западных областей Украины и Белоруссии в тыловые районы СССР», на основании которого в разных областях и были созданы Комиссии содействия польским гражданам при Уполномоченном Упрособторга Наркомата торговли СССР). Итак, причина поездки была весьма прозаическая. Но это был первый за несколько лет выезд Гины за пределы места поселения, и сама идея путешествия казалась ей романтической.

Добралась до Семипалатинска. Документов в дороге не проверяли, и она даже не знала, имеет ли право пересекать границу Восточно-Казахстанской области, к которой относился Лениногорск. Из официальных документов известно, что такого рода частные поездки не приветствовались. Если контора Уполномоченного Упрособторга находилась вдалеке от «мест концентрации поляков», то обычно из них выбирали одно доверенное лицо и оно с толстой пачкой заявлений от соотечественников о выделении помощи предпринимало поездку в контору. Любопытный документ представляют собой эти заявления, сохранившиеся в архивах Ташкента, Самарканда, Фрунзе и др. Как правило, лейтмотив в них один: «Прошу оказать мне материальную помощь, так как голая, босая, голодная…».

Гина поехала самовольно – весьма отчаянный шаг. Не задумывалась о последствиях или рассчитывала на обычную советскую неразбериху, с которой она уже освоились: с одной стороны, все запрещено, а с другой – каком-то образом все разрешено или, по крайней мере, все возможно…

В Семипалатинске разузнала, где находится база выдачи помощи, написала необходимое заявление – все их писали почти под копирку. А как иначе? Ведь все голодали, и все были раздеты и разуты. Но оказалось, что одежда из американских посылок уже вся разобрана. Что получше, досталось местной верхушке из Союза Польских Патриотов и другим – «по блату», что похуже – остальным; значительная часть оказывалась на черном рынке. А Гине ничего не досталось – «от жилетки рукава». Но если серьезно – просто жилетка без пуговиц. (Девушка не знала, что жилетка оказалась без пуговиц, потому что была прямиком из американской химчистки, раньше ведь пуговицы в химчистке плавились и, прежде чем сдать в обработку, их отпарывали, а потом пришивали вновь. Тут же, вероятно, «благогруз» отправляли спешно и пришить пуговицы не успели).

Но зато провианта Гина набрала там столько, что едва унесла: крупу, жир, супы в пачках (это была невидаль). Кое-что тут же выменяла на вкуснейшую семипалатинскую тушенку, которую производили для нужд армии, но и она попадала на черный рынок. На рынке продавали яблоки. Гина не могла поверить своим глазам – фруктов не видела уже несколько лет. Не удержалась и выменяла яблоко с одной только мыслью довести до дома…

Нагруженная доплелась до вокзала. А там, как водится, пассажиры штурмовали поезд. С вещами подняться в вагон было невозможно, и она с платформы передавала свертки в открытое окно другим пассажирам, уже занявшим места. Вдруг поезд тронулся. Гина побежала, вскочила на ступени и уцепилась за поручни. Так, вцепившись в них мертвой хваткой, доехала до следующей станции. Руки пришлось отрывать от поручней вместе с кожей. Но домой она приехала победителем не хуже Александра Македонского: привезла яблоко для своей маленькой слабенькой сестры – первое в ее жизни.

Москва: прозрение

Путешествие в Семипалатинск и триумфальное из него возвращение придало Гине уверенности и она только ждала случая, чтобы вырваться из тины поселковой жизни. И случай представился.

6 июля 1945 г. в Москве между Польским Временным Правительством Национального Единства и Правительством СССР было подписано соглашение о праве на изменение советского гражданства лиц польской и еврейской национальности, проживающих в СССР, и их эвакуации в Польшу. Речь шла обо всех лицах, имевших польское гражданство до 17 сентября 1939 г.

«Если возвращение реально, – думал Абрам Вейгсман, – то к чему мы вернемся? Что стало с родными, о которых мы столько лет ничего не знаем? Что стало с Варшавой? С Польшей? Что нас там ждет? Может быть, лучше остаться в СССР? К советским нравам мы уже привыкли. Война закончилась. Жизнь здесь наладится», — простодушно полагал он. Но поскольку жена была другого мнения и считала, что надо возвращаться на родину, стали искать третьего, кто бы их рассудил. Абрам думал-думал и придумал: надо ехать в Москву и разузнать, какого мнения там придерживаются по этому поводу «товарищи». Родители снарядили Гину, как имеющую опыт путешествия, в столицу, где она должна была найти возможность встретиться с Председателем Президиума Верховного Совета М. И. Калининым, о котором было известно, что он принимает ходоков. А Гина будто только того и ждала. Надеялась: найдет работу в Москве и в Лениногорск не вернется.

Сосед по бараку, эвакуированный москвич, добрейшая душа, вызвался помочь: дал адрес его матери и предложил у нее остановиться.

И вот Гина уже едет в Москву.

Доехала. День был летний. После темного, душного, грязного поезда ей казалось, что все вокруг залито светом. Солнечным? А может, то сияли кремлевские звезды?!

На следующий день начала действовать. Несколько часов ушло на поиски приемной Калинина. О том, что она к Калинину попадет, у нее не было никаких сомнений. На портретах, которые висели в Лениногорске, он выглядел таким добродушным старичком. Он чем-то напоминал Гине ее любимого варшавского деда. “Где он сейчас, мой любимый дедушка Аншель?” – в такие моменты вздыхалось Гине.

У входа в Приемную стояли охранники, но они ее не остановили. Хороша бы она была, если бы остановили, ведь паспорта у нее не было. Получается, что в стране повсеместного «нельзя», ей каким-то образом удавалось жить по своим собственным законам. Беспрепятственно она прошла в большой красивый вестибюль, не зная, куда податься. Кто-то обратил внимание на ее замешательство и проводил ее прямиком к Калинину, а тот сразу ее и принял!

Калинин спросил, по какому она делу, и она ответила так, как научил отец, буквально слово в слово: «Когда закончится война, как будет правильнее поступить еврейскому коммунисту из Польши: остаться в СССР или вернуться на Родину?» И точно так как Гина выучила наизусть отцовский вопрос, она дословно запомнила ответ Калинина: «Настоящие коммунисты будут нужны нам в Польше. В СССР их много, а в Польше мало. Значит место отца на Родине». На этом аудиенция закончилась.

Работы в Москве Гина не нашла. Поездка, которая начиналась радужными надеждами, закончилась поражением. Несолоно хлебавши, Гина возвращалась в Лениногорск.

Черный день, или Мир не без добрых людей

Однако мысль, что из Второго района надо выбираться в большой город была такой всепоглощающей, что Гине вспомнилось, что есть еще один шанс. И она не могла его упустить.

Решила поехать к лениногорской подруге, эвакуированной из Калинина, которая после освобождения города засобиралась домой. Расставались подруги сердечно. Подруга приглашала к себе, зазывала. И Гина снова собралась в путь. После московской поездки все, что было связано с именем Калинина, внушало ей веру.

Город был сильно разрушен, пострадал во время уличных боев. Пришла по адресу, постучала и пока ждала, что откроют, уже представляла себе, как вымоется, вся в саже и гари с дороги, переоденется и хоть что-то съест.

Дверь открыли. В проеме показался сильно выпивший, небритый и нечесаный мужчина – словно вылез из норы. А вслед за ним из мрака, прячась за его спиной, выплыла лениногорская подруга. Показалась – и только руками развела. Гину на порог не впустили. То ли не нужен был лишний рот – сами голодали, то ли боялись, что пришьют дело за связь с депортированной полькой. Мужик, скорее всего, по пьянке даже не разобрался, что это за гостья к ним явилась. Сказал только: «Возвращайся домой. Здесь тебе делать нечего». И захлопнув дверь, пара исчезла в своей норе. Гина осталась, одна в темном, разрушенном чужом городе, совершенно потерянная. Добралась до железнодорожного вокзала. Без гроша в кармане. Замерзшая до дрожи, в слезах, едва не потерявшая сознание от голода.

На вокзале стала просить милостыню. Попрошаек на вокзалах в военное время было не счесть. Люди отворачивались – кто с жалостью, а кто с брезгливостью. И когда не оставалось уже никакой надежды, человек откликнулся: «Идем, куплю тебе билет и чего-нибудь поесть в станционном буфете». И так и сделал.

Сколько раз позднее в ее мирной, вполне обеспеченной жизни, Гина думала об этом человеке! Не знала его имени, даже не помнила, как он выглядел – а как бы хотела знать...

Ради куска хлеба

Гина вновь вернулась под родительский кров. Здесь в январе 1945 г. она узнала об освобождении Варшавы от гитлеровцев. Это событие широко отмечалось в городах, где проживало много поляков. Союз Польских Патриотов организовывал митинги; в газетах печатались статьи под заголовком «Торжество польских патриотов». Но во Втором районе торжества ограничились тем, что милые соседи от всей души поздравили Вейгсманов.

В мае война закончилась, но сытнее во Втором районе не стало. И Гина двинулась в Лениногорск, где разыскала подруг.

А что подруги? Повзрослевшие, все они жили с мужчинами – ради куска хлеба. Подруги и познакомили Гину с Яном. Он был старше ее на 14 лет и казался ей стариком. Он был парикмахером, и от него всегда пахло одеколоном. Это не добавляло ему привлекательности. Но поскольку Ян был настоящим мастером бритвы и ножниц, дела у него шли отлично. Предприятий бытового обслуживания в городе было до смешного мало, и он был нарасхват. Гина про себя называла его не парикмахером, а «гельдмахером». Ян предложил Гине выйти за него замуж. Гина знала, что не любит Яна, но еще лучше знала, что голодна. Да, вышла замуж, потому что была голодна. И, наверное, еще потому, что не знала, не видела своего места на земле…

Шел январь 1946 г.

В городе говорили, что в лагерь свозят огромное число немецких военнопленных. И еще все настойчивее говорили, что поляков будут реэвакуировать на родину.

Прощай, Сибирь

С сентября 1945-го подготовка к реэвакуации шла полным ходом. Была организована специальная комиссия по переселению. Составлялись списки лиц как польской, так и еврейской национальности, являвшихся бывшими польскими гражданами.

Судя по архивным документам, из Восточно-Казахстанской области на репатриацию было подано 732 заявления.

Чтобы попасть в списки лиц, подлежащих репатриации, надо было предъявить какой-нибудь польский документ, подтверждающий, что данный человек до 1939 г. состоял в польском гражданстве, и написать заявление о выходе из советского гражданства. Срок подачи заявлений был определен: до 1 января 1946 г. Эта информация докатилась до Лениногорска вовремя. Вейгсманы с оформлением успевали.

Что касается предъявления польского документа, то они опасались, что тут как раз и будет загвоздка. Ведь польские документы у них пропали вместе с вещами еще в ноябре 1939-го на Варшавском Восточном вокзале. К счастью, однако, у Абрама в кармане случайно сохранилась затертая бумага – довоенный страховой полис, в который была вписана вся семья. Абрам все эти годы зачем-то берег его. Вряд ли надеялся на быстрое возвращение в Польшу и тем более на возмещение материального ущерба, но берег. И именно благодаря этой бумаге, Вейгсманы получили эвакуационные, а точнее, реэвакуационные удостоверения.

Еще 21 ноября 1945 г. Народным Комиссариатом Торговли СССР было издано указание о выделении репатриирующимся польским гражданам промышленных товаров. В перечне числились одеяла, простыни, отрезы фланели, ботинки, кое-что из одежды. Власти добивались от торгующих организаций «своевременной продажи остронуждающимся польским гражданам шерстяных и хлопчатобумажных тканей и своевременной их переработки в необходимые швейные изделия», бесперебойного снабжения эшелонов продовольственными пайками, топливом, освещением (свечами) и водой, обеспечения в пути следования один раз в сутки горячим питанием (обед из двух блюд по установленной норме), и медико-санитарным обслуживанием». Однако Вейгсманы ничего подобного не получили. Вероятно, опять сказалась их отдаленность от «центров скопления поляков». Они и не ждали помощи. Пригодился более чем шестилетний опыт «самоснабжения», и они запасались провиантом, готовились в путь так, чтобы не повторилось бедствие, которое испытали, когда ехали из приграничных районов «во внутренние районы СССР». Согласно циркулярам из центра, перед отъездом должен был также проводиться медосмотр всех возвращающихся в Польшу, должны были быть сделаны прививки и произведена санобработка людей и вещей. Это Вейгсманов тоже никак не коснулось.

Условия путешествия были вполне сносными. Хотя репатриированные ехали в товарных эшелонах, теперь на каждую семью были выделены отдельные нары. На остановках женщины разводили костры и готовили теплую еду. Это было запрещено, но кормилицы-матери ухитрялись что-то приготовить на скорую руку до того, как появится железнодорожная охрана. С гигиеной дело тоже обстояло несравненно лучше, чем при депортации. На некоторых станциях были бани, и репатриированным было разрешено ими пользоваться.

В вагоне Гины были только евреи. Но когда на станциях высыпали пассажиры из других вагонов – поляки, она, впервые за долгие годы, слышала чистую польскую речь и наслаждалась этими почти забытыми звуками. Вскоре однако выяснилось, что ей легче писать по-русски, чем по-польски, и она испугалась этого открытия. Она гнала от себя тревожные думы, старалась думать о будущем с оптимизмом. Сказать, что радовалась, нельзя. Скорее, была в смятении. Мысли непослушно пятились назад, в Казахстан, в Лениногорск, во Второй район. Досоветское прошлое, которое так часто снилось ей на железной койке, где она спала скрючившись, чтобы не помешать сестренке, упрямо не возвращалось. Напротив, чем дальше она отъезжала от Лениногорска, тем больше она думала о войне, которая впрямую коснулась большой семьи Вейгсманов: первой жертвой войны в сентябре 1939-го стал дядя Гины, погибший в Варшаве от фашистской бомбы, а в августе 1944 г. у самой польской границы погиб ее другой дядя. Похоронка пришла в Лениногорск, в город, куда, казалось бы, не докатывался грохот орудий советско-фашистских баталий. Глубокий тыл или театр войны? Tогда Гина представить себе не могла, сколько «могил» ждет ее семью на родине.

В поезде она думала о голоде, о холоде, о тяжелой работе, словно чувствуя вес тех мокрых кирпичей и ледяных досок, которые ей приходилось таскать, о городе, который оставляла навсегда, об СССР, о Казахстане, который в тяжелейшие годы приютил сотни тысяч людей, делясь с ними тем малым, что имел, о тех замечательных людях, с которыми довелось жить рядом и для которых эта земля была домом. И еще она думала о своем муже Яне, который, как ей теперь казалось, по какому-то недоразумению оказался с ней на одних нарах…

В 1946-ом Гине исполнилось двадцать лет. Итогов она не подводила, не называла пережитое испытаниями не по возрасту, которых иному хватило бы на целую жизнь, как и не делала выводов относительно системы, в которой прожила шесть с половиной лет, шесть с половиной молодых лет, провалившихся в черную дыру войны… В голове без конца крутился Восточно-Казахстанский адрес, который в день поселения во Втором районе Вейгсманам сообщили соседи. Однако Гина покидала… нет, не Казахстан – скорее, Советскую Сибирь. А за этим жизненным перекрестком ее ждал призрак Пельцовизны, Варшавы, Польши – она возвращалась в Неизвестность.












 

Olga Medvedeva-Nathoo. Crossroads. A True Story of Gina Dimant in War and Love. Vancouver, 2014.

2 В 1939 г. евреи составляли третью часть населения миллионного города.




 

3 Город Риддер был переименован в Лениногорск в 1941 г.

4 История, память, люди. Алматы, 2011, с. 38. Этот документ хранится в ГА ВКО, Ф. 462, оп. 4, д. 21, л. 135-138. Выявлен А. Зулкашевой.

5 Информация получена из Краеведческого музея г. Риддера.




 

6 См., например, История. Память. Люди. Материалы V международной конференции. Алматы, 2011. С. 35.

7 Эвакуация: воскрешая прошлое. Материалы Международной научной конференции. Алматы, 2009. С. 85. Государственный Архив Восточно-Казахстанской области. Ф. 130 п, оп. 2, д. 5, лл. 50-52.

8 В. И. Ленин. О голоде. 24 мая 1918 г.

9 Генеральный секретарь Союза Польских Патриотов в СССР А. Юшкевич в статье «Два года деятельности Союза Польских Патриотов в СССР». – Журнал «Славяне», 1945, №6, с. 34–36.

10 Эвакуация: воскрешая прошлое. Материалы Международной научной конференции. Алматы, 2009. С. 86. Государственный Архив Восточно-Казахстанской области. Ф. 1п, оп. 1, д. 1485, лл. 133-134.

11 Эвакуация: воскрешая прошлое. Алматы, 2009, с. 88-89. Государственный Архив Восточно-Казахстанской области. Ф. 1п, оп. 1, д. 1551, л. 20.

12 Семипалатинск (Семей), город примерно в 300 км от Лениногорска. В годы войны был центром отдельной области.



 

Похожие статьи:

НовостиЗемлетрясение в Горном Алтае

НовостиДень кедровой шишки

НовостиРиддерский Байтерек

НовостиПод крышей дома своего.

Новости10 суток за езду без прав

Поделиться:

Рейтинг: +3 Голосов: 3 948 просмотров

[↓Перейти к комментариям↓] Читать еще:

Комментарии (0)

Владельцы сайта не несут ответственности за содержание комментариев читателей. Вся ответственность за содержание комментариев возлагается на комментаторов.

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Лучшее по рейтингу в текущем разделе

Я бы звезду эту сыну отдал, просто на память…
Ему было чуть больше двадцати, когда он бросился на амбразуру дзота, сохраняя жизни однополчан и открывая путь наступлению. Он повторил подвиг Героя Советского Союза Александра Матросова. Имя его навеки занесено в геройские списки. Хотя...
Дмитрий Иванович Ефремов
Ефремов Д. И. участвовал в разгроме немецких групп армий “Север”, “Центр” и Курляндской группировки, в 1944 году оккупировавшей территории Прибалтийских республик. За героизм и мужество, проявленные в боях с...
Внуки помнят!
Вот доподлинный факт того времени. По линии Красного Креста для военнопленных пришло несколько теплых коричневых верблюжьих одеял. К бабушке в госпиталь заявились местные мадамки — жены начальников с просьбой отдать ( продать) эти одеяла им. Вера...
Пенсионер из Риддера хранит землю с разных уголков мира
Все экземпляры Анатолий Константинович бережно хранит в специальной прозрачной шкатулке. Он сделал ее своими руками из органического стекла. Короб с двенадцатью ячейками украшен пластиковой миниатюрой мемориала — звездой, вечным огнем из красной...
Его именем названа улица нашего города
Виталий Мефодьевич Безголосов родился 20 мая 1920 года в селе Каменевка Шемонаихинского района ВКО. В 1931 году семья переезжает в Риддер. С раннего детства судьба не баловала будущего героя. Он рано потерял родителей. Переехав в Риддер, он...

Последние статьи

Грамотно подыскиваем современную недвижимость в Казахстане
Грамотно подыскиваем современную недвижимость в Казахстане
17 февраля 2018 - Редактор - 0 - 21
Очень многие активные люди сегодня подыскивают подходящую для себя недвижимость в современном Казахстане. При этом многие смогли убедиться в том, что ее стоимость может достаточно существенно...
Цветик- символетик…
Цветик- символетик…
14 февраля 2018 - Редактор - 0 - 46
Орхидея – это прекрасный символ красоты и чувственности, если вы хотите заказать доставку цветов орхидей, то у вас великолепный вкус, а вашей избраннице редкостно повезло.
Выбираем грамотно пневматическое оборудование
Выбираем грамотно пневматическое оборудование
14 февраля 2018 - Редактор - 0 - 26
Сейчас очень часто есть возможность увидеть то, как при ремонте, строительстве или монтаже нередко используется различное пневматическое оборудование, которое смогло себя зарекомендовать с самой...

Поделиться в социальной сети

 

 

Поиск по сайту

return_links(); ?>